запрещенное

искусство

18+

28.03.1996, Виктор Мизиано

Виктор Мизиано: Ответ на Open letter to the art world

Interpol был задуман как эксперимент. Он был построен на диалоге художников, на их сотворчестве  и готовности разделить с другим процесс становления выставки. Interpol был задуман как метафора новой Европы, в которой уже нет ни Востока, ни Запада, а есть независимые субъекты, совместными усилиями создающие новый постидеологический порядок. Interpol был проект о демократии.

 

 

Результатом этого проекта, отождествляющего жизнь и искусство, явилась прямая конфронтация - конфронтация не только в искусстве, но, в первую очередь, в жизни. Участники Interpol-а жестко и неумолимо поделились на две противостоящие стороны: Восток и Запад вновь конструировались на наших глазах.

 

Символическим стержнем для одной из сторон стала акция Александра Бренера, нанесшего выставке реальный физический урон, в то время как акция Маурицио Каттелана, передавшего в качестве премии журналу Purpole Prose крупную сумму денег, стала стержнем другой. Иначе говоря, на этой выставке, посвященной коммуникации, "Восток" конструировался вокруг понимания коммуникации как циркулирования деструкции и протеста, а "Запад" - вокруг понимания коммуникации как циркулирования денег.

 

Наконец, появилось письмо - манифест и программа противостояния. Этот документ знаменателен тем, что является фактом чисто идеологическим: он порожден идеологической фобией.

 

Именно идеология позволяет манипулировать терминологией в собственных целях. Русские художники и куратор обвиняются в антидемократизме и тоталитаризме, а также (публично и неоднократно) в фашизме. Однако, очевидно, что адекватным здесь был бы термин "экстремизм" или "анархизм", т.к. речь идет о фактах индивидуального протеста, а не о мобилизации масс. Но "русский анархизм" звучит слишком романтически, а идеологии нужно породить отвратительный образ врага.

 

Именно идеология позволяет себе и произвольное обращение с текстами: их контекстом, их смыслом. Так, мои тексты в каталоге, описывающие коллизии московской сцены с аналитической отстраненностью и даже с горечью, были препарированы и представлены как пример программной пропаганды предмета описания.

 

Именно идеология пренебрегает противоречиями. Неужели организаторам нужно было дождаться вернисажа, чтобы после двух  (а на самом деле и более) лет знакомства понять, что приглашенные ими художники и куратор - "русские фашисты"? Они используют в своем письме цитаты из текстов, опубликованных в ими же изданном каталоге, т.е. таким образом разделяют ответственность в фашистской пропаганде. И, по всем законам идеологии, чем более вопиющи противоречия, тем агрессивней тон обвинений.

 

Именно идеология санкционирует конфронтации: она не учитывает индивидуальное измерение, а конституирует группы и мобилизует массы. Так, никто не предложил подписать письмо ни одному из русских участников Interpol-а, а ведь далеко не все они отождествляли себя с деструктивными жестами Бренера и Олега Кулика. Более того, исключены были и словенские художники из группы IRWIN. Знаменательно, что Любляна для русских - это уже Запад, но логика конфронтации  предопределила санкцию Запада: Любляна - это Восток.

 

Идеология, наконец, лишает явления их многомерности и неоднозначности. Она предлагает лишь нечто крайне схематичное: разоблачение и осуждение. Так, под письмом подписались и те, кто не знает ни контекста проекта, ни контекста русского искусства, ни творчества троих "врагов человечества", и те, кто все это знает или знать оязан, а, следовательно, мог бы что-то сказать по существу, не ограничиваясь навешиванием ярлыка "фашисты".

 

Но анализ здесь заменяется риторикой. Идеология противостоит и полноценной полемике: логика письма вменяет каждому в обязанность занять позицию по ту или иную сторону воздвигнутых баррикад. Ты должен либо полностью солидаризироваться с Бренером и Куликом (даже если это и противоречит твоим убеждениям), либо переежать на другую сторону, предварительно совершив искупительный жест mea culpa (даже если это и противоречит твоим убеждениям). Третьего не дано.

 

Вот почему распространенное западными участниками письмо у каждого выходца с Востока вызвало в памяти одну и ту же ассоциацию - столь хорошо нам с детства знакомые погромные идеологические тексты сталинского времени.

 

Однако, когда нас начинают преследовать призраки прошлого? Тогда, когда нам дискомфортно в нашем настоящем. Когда Западу необходимо выдумать Восток? Тогда, когда Запад не уверен в самом себе. И в самом деле, все что произошло в Стокгольме, не может быть понято без учета очевидного факта: Interpol кончился катастрофой помимо, а, точнее, до того, как Бренер и Кулик осуществили свои акции. Ведь ни одна из работ русских (и не только русских) художников по организационным причинам не была осуществлена. Выставки просто не существовало - она не была сделана, она была уничтожена. Программная деструктивность акций Бренера и Кулика  явилась следствием, а не причиной катастрофы (что, разумеется, не оправдывает их действия, а лишь проясняет контекст). Таким образом идеология противостояния, как и пристало идеологии, претворяет события и маскирует реальность.

 

Interpol хотел быть экспериментальным исследованием демократии: и в этом смысле его катастрофический результат поучителен и симптоматичен. Он выявил противоречия новых восточных демократий, еще незрелых и неукорененных, ге постоянно возникает потребность проверить демократию на прочность, опробовать ее пределы. Ведь жест Александра Бренера есть не что иное, как осознанное опровержение классического либерального тезиса о том, что твоя свобода не должна противоречить свободе другого. Показал Interpol и опустошенность старой западной демократии. Ведь она продемонстрировала свою полную неспособность демократические противостоять тому, что она демократией не признает. Наглядно выявил Interpol и весь потенциал закоренелых предубеждений, которые скрываются за демократической риторикой. Ведь в этом и состоял подлинный провокационный смысл акции Олега Кулика: изображая агрессивного цепного пса, он, в сущности, представил тот образ России, что укоренен в западном "коллективном подсознательном".

 

Пророчеством начинают казаться слова, брошенные некотоое время тому назад Славоем Жижеком: "Сараево сегодня - это Европа завтра". В самом деле, в вакууме демократии конфликтность оказывается ныне наиболее эффективным способом обретения идентичности. Она оказывается соблазнительной и для тех, кто заявляет о своем существовании через агрессивную манифестацию своей инаковости, и для тех, кто в конфронтации с этими инаковостями возрождает традицию разоблачения ложного сознания и призывов продолжать борьбу. Сменяющая фрустрацию идентичность возвращает личности волю и целостность: насколько вяло протекала подготовка к проекту - места его осуществления переносились, проекты художников не предъявлялись и т.п.- настолько энергично и эффективно заработала машина ненависти: арзоблачительное письмо в тысячах экземпляров стало ежедневно рассылаться по миру.

 

Наконец, существует внутри этой конфронтации и негласное партнерство: скандал противостояния работает на промоушн как новых имен из России, так и новых институций в Стокгольме.

 

Конфронтационный пафос авторов письма отмечает собой совершенно новых этап художественного диалога России и Запада. Мне довелось быть свидетелем того, как Запад обозначал свою солидарность с андеграундом советского времени, затем с бурным подъемом времен горбачевской перестройки, а затем с инфраструктурным кризисом переходного постсоветского времени. На всех этих этапах диалог был неравным: он строился на сочувствии, помощи и корректности. Ныне же попытки изоляции и изгнания русских художников с европейской сцены могут означать лишь то, что мы уже здесь, в Европе, что мы равноправны. Следовательно, возникшая конфронтация есть европейская проблема, требующая европейской ответственности. В этом для нас позитивный смысл негативного опыта Interpol-а.

 

И самое последнее. Важно иметь в виду, что изоляция и дискредитация небольшой группы русских интеллекуалов, открытых европейскому диалогу, крайне опасна и политически безответственна. Ведь фашисты в России действительно есть, и, к сожалению, их немало. И если они придут к власти, нам будет не до обмена открытыми письмами.

 

В.Мизиано

Март 1996

 

Из: Виктор Мизиано. "Другой" и разные. Очерки визуальности. НЛО, М., 2004   (в сети - впервые)

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com