запрещенное

искусство

18+

18.01.1999, Александр Проханов

Александр Проханов о сатанинской операции в осушенном бассейне "Москва"

Это фрагменты из романа Александра Проханова "Красно-коричневый" - книги, повествующей о "народном восстании 93-го года". В них рассказывается о символическом "сатанинском действе", устроенном авангардными художниками в осущенном под строительство Храма Христа Спасителя бассейне "Москва".

 

 

Как и прочие сочинения Проханова, эта книга написана в жанре фэнтези. В патриотическом лагере ее называют "учебником новейшей русской истории", "евангелие русского патриотизма", "боевым наставлением всем, кто пошел в поход за свободу и независимость Родины". "Герои романа – люди, Москва, духи Добра и Зла, бессмертная сияющая Россия".

 

 

Визит к генералу

 

... Он отправился на свидание с лидером, – «Белым генералом», как мысленно он его окрестил. И был принят в резиденции, в маленьком особнячке в самом центре Москвы. Здесь уже собирались приближенные к генералу люди, чтобы отправиться на Крестный ход на Волхонку, к местоположению Храма Христа Спасителя. Бассейн, в котором еще недавно плавали и фыркали москвичи, был спущен, и на месте его образовалась жаркая пыльная, с замызганным кафелем ямина, символ запустения и бездарности.

 

– Мы, православные, должны особенно остро чувствовать сатанинские силы, напавшие на Россию. – отец Владимир при словах «сатанинские силы» перекрестил себе грудь, не пуская их в сердце. – В Москве, в разных тайных домах, под прикрытием властей проходит бесовская кампания. Сатанисты коллективной магией наводят порчу на русский народ, отлучают его от Христа. Монахи и священство молитвами заслоняют Россию от беса, ведут небесную брань. А миряне, политики, православные люди ведут с сатаной брань земную. И всякий есть воин Христов. Мы пойдем сейчас крестным ходом ко Храму Христа, а я знаю, что сатанисты именно в этом месте, на дне злосчастного бассейна, затеяли свои срамные игрища на посрамление Москвы. Следует политикам и деятелям культуры вместе с духовенством возвысить голос в защиту православной Москвы!

 

Лицо генерала побледнело, сделалось жестким, почти жестоким. Серые глаза беспощадно блестели. Тонкие пальцы гневно сжались в кулак.

 

– Я вас заверяю, ни одно преступление против России не останется безнаказанным! Ни одно оскорбление в адрес русского человека, будь то на телевидении или в газете, не будет забыто! Мы тщательно отслеживаем такого рода высказывания, запоминаем хулителей! Когда придем к власти, спросим с них полной мерой!


Крестный ход у басейна

 

... Крестный ход обходил бассейн. Приближался к деревянной, воздвигнутой у бассейна часовни. Во главе процессии величаво выступал генерал, неся у живота лакированный образ. Перед ним пятился и отступал оператор, захватывая генерала в кадр. Рядом, пятясь, двигался толстенький телеведущий, весело скалил зубы, что-то язвительно и насмешливо говорил оператору.

 

Совещание в стане противника

 

...– Мы нанесем! – щелкающим голосом ответил человек, напоминающий видом старого кондора, чьи перья полны птичьих блох, перепачканы ядовитым навозом. – Через несколько дней мы проведем репетицию под названием «Концепция», на месте бывшего бассейна «Москва». Там начаты работы по возведению Храма Христа Спасителя. Для нашего противника это особое место. Нам надо его захватить и освоить. Это скажется на общем балансе духовных сил к моменту предполагаемой акции.

Хлопьянов лишь догадывался, о чем они говорят. О чем-то неправдоподобном, связанным с чародейством.

– Мне кажется, мы должны обсудить угрозу «Нового курса», – сказал Каретный. – Контрзаговор может спутать нам карты. Это становится опасным. Вельможа, как его называют, становится слишком опасен.

– Пустое! – засмеялся Хозяин. – Никакого «Нового курса»! Мы и есть «Новый курс». Нам не страшны никакие Вельможи!.. Теперь последнее. Программа «Инверсия», – Хозяин взглянул на Каретного и потом перевел свой взгляд на Хлопьянова. Тот почувствовал, как алмаз вонзил ему в мозг многоцветный жалящий луч. И мозг его сжался от боли, словно невидимый скальпель проник под череп, двигался среди живых узлов и сосудов.

– «Инверсия» разрабатывается, – сказал Каретный. – Мой коллега прошел первую стадию программы. Его контакты с Руцким и Хасбулатовым изучаются и сулят обнадеживающие результаты.

– Постарайтесь успеть. Времени в обрез! – алмазный луч двигался в складках мозга, выжигал драгоценное вещество, связанное с памятью, волей. Хлопьянов, превозмогая боль, соединял рассеченные сосуды, скреплял распавшиеся клетки, боролся с колдовским лучом.

 

Посещение мероприятия сатанистов

 

... В почтовом ящике он обнаружил конверт. Это было именное приглашение на артистическое действо, в котором принимали участие художники-авангардисты. Действо намечалось на завтра, на пустующей, иссохшей территории бассейна «Москва», где когда-то возвышался Храм Христа Спасителя, а потом в зеленой воде плескались купальщики, мелькали резиновые шапочки, и он останавливался на заснеженном взгорье, смотрел, как клубится жирный пар над угрюмой чашей бассейна, и в ней среди ртутных огней, как грешники в кипятке, мелькают лица, взмахивают руки, сцепляются и распадаются тела.


Он рассматривал приглашение, не удивлялся своему имени, выведенному на лакированной карточке. На вилле, где их принимал Хозяин, говорилось об этом действе как о важном запланированном мероприяти...


Он приблизился к чаше бассейна. От кафельного пыльного днища пахнуло жаром, сернистым едким удушьем. Там была смерть, – среди больничного кафеля, тусклых отсветов солнца, химического зловонья умерло время. Эпоха, казавшаяся величественной и бесконечной. Оставила после себя мерзость запустения.


На дне бассейна, на клетчатом кафеле, стояли и сидели люди. Странного вида, в необычных одеяниях, все с едва заметным уродством и порчей, словно пораженные болезнью суставов, либо усохшие, либо неестественно раздутые. Странность и необычность их состояла в том, что они почти не отбрасывали тени. Их освещало не стоящее в зените солнце, а сами они светились, как гнилушки, пропитанные фосфором.


По краю бассейна, у парапета толпились зеваки. Прохаживался ленивый милицейский патруль. Энергично и голосисто взывала в мегафон женщина в блестящих облегающих брюках, в таком же чешуйчатом лифе, с голым животом, бритая наголо, с круглым, выкрашенным в зеленое черепом. Она напоминала мерцающую змею, гибкая, упругая, скользкая.


– Теперь прошу клетку номер четыре продемонстрировать свою энергию! – женщина направила мегафон в кратер бассейна. – Концептуальный смысл предлагаемой вам трансцендентности связан с эросом, как кульминацией Бога, пронизывающего одновременно мир и антимир, сочетая их в метафизическое двуединство!
Женщина пробежала мимо Хлопьянова в обратную сторону, и от нее пахнуло легким смрадом скользнувшего по камню ужа.


Хлопьянов нашел среди кафельного пыльного блеска цифру «4», выведенную цветным мелом. Рядом с цифрой, закутанные в общее грязно-серое покрывало, сидели мужчина и женщина. Она, с рыжими, собранными в пучок волосами, ярко набеленным лицом, красными напомаженными губами. Он, с лысой выбритой, шишкастой головой, лиловыми подглазьями, с черными растопыренными усами.


Заиграло танго. Мужчина и женщина встали, сбросили хламиду и, сцепившись руками, двинулись в танце. Собравшимся предстало зрелище двух голых танцующих стариков. Она, рыхлая старуха, с вывалившимся животом, с черной дырой пупка, с голубоватыми, похожими на брюквы грудями. Ее ноги, искривленные ревматизмом, в лопнувших сосудах и венах, напоминали гниющее мясо. С боков свисали складки, похожие на несвежее тесто. Пах топорщился седой неопрятной паклей. Жирная спина в пятнах пигмента сутулилась и колыхалась. Он – иссохший до костей, с торчащими ключицами и ребрами, на которых натянута сухая бескровная кожа. Его таз, берцовые кости, выпуклые мослы ходили ходуном, и казалось, стучали, скрипели. Его гениталии, как кожура от картошки, висели между ног. На дряблых ягодицах краснели два седалищных мозоля. Черные лакированные усы и отполированный до блеска череп уродливо и страшно сочетались с мертвенной плотью. Рыжая латунная голова танцовщицы, ее белила и красная помада нелепо и пугающе выглядели среди тяжелых складок старческого жира. Оба они казались вставшими из гроба, в трупном гриме, в пятнах разложения. Их танец, их босые искривленные ноги, их сталкивающиеся животы и груди рождали ощущения, что вот-вот плоть старухи соскользнет с ее костей, как студень, а пергаментное тело старика превратится в пыль и перхоть, и останутся два танцующих скелета в раскрашенных масках.


Они протанцевали несколько кругов. Музыка оборвалась, танцоры утомленно уселись на кафель, накрылись серой хламидой.


Хлопьянов был ошеломлен. Испытывал чувство гадливости. Ему казалось, запах тления, сладковатые трупные дуновения подымаются со дна бассейна. Близкий Кремль, золотые главы соборов дрожали и туманились в воздухе открытой могилы.


Женщина-змея, счастливо извиваясь, блестя чешуей, скользнула мимо, задев Хлопьянова лакированным боком. Ему показалось, он почувствовал холод рептилии.


– А сейчас, – мегафон рокотал у ее узких губ, у раздвоенного вырывавшегося язычка, – прошу клетку восемь обнаружить свои энергии! Первичный бульон! Первожелток! Вечный зародыш Вселенной! Сперматозоид мироздания! Животворящая слизь, из которой путем эволюции рождались культуры и цивилизации! Искусство совершает патетический рывок в прошлое, меняет границы времени, стремится к своему первообразу!


Она извивалась, окруженная металлическим светом. В ее маленькой каменной голове краснели жестокие красные глазки.


В клетке «8» стоял круглоголовый белобрысый мужчина с широко растопыренными птичьими глазами. Голый по пояс, с тонкой цыплячьей шеей, он был перепоясан красным кушачком, в шелковых шароварах. Его голые ступни казались беспалыми. На штативе стоял картонный ящик с латинскими литерами. Заиграла электронная космическая музыка. Человек сунул руку в ящик, достал куриное яйцо, повертел его над головой, белое, чистое, и с силой ударил яйцом по макушке. Оно лопнуло, по бритой голове, по лбу, по лицу потекла бело-желтая слизь. Человек достал из ящика второе яйцо, поднял его высоко и с силой опустил себе на темя. Яйцо слабо хрустнуло, из него скользнула солнечная жижа белка, и в ней неразбившийся круглый желток. Медленно сполз по лбу, скользнул по щеке, сорвался на голый живот, а с него – на кафельный пол. Разбился, растекся яркой желтой лужицей. Человек взял третье яйцо, разбил о голову. Теперь все лицо его было покрыто прозрачной слизью, отекавшей оранжево-желтыми струйками. Он был в липких, переливавшихся на солнце висюльках. Они тянулись, обрывались, падали на кафель. Он был похож на мокрую личинку, прорвавшую кокон. На головастика, родившегося из икринки.


Музыка Космоса продолжала играть. По набережной в бензиновой гари неслись автомобили. В отдалении возносилась колокольня Ивана Великого. А на кафельном полу бассейна стоял недоразвитый, выпавший из разбитого яйца птенец с желтыми выпученными глазами и перекрученной шеей.


Люди кругом глазели. Милиционеры с дубинками, приоткрыв рты, наблюдали необычное действо. Молодые люди, присев на парапет, пили из банок пиво. И, казалось, никто не чувствовал, как из круглой чаши бассейна, словно из параболической антенны, несется излучение. Простреливает город невидимыми смертоносными вихрями.
Трепеща и мерцая чешуйками, скользнула змеевидная женщина.


– Прошу клетку четырнадцать обнаружить свои энергии! Потерянный эдем, обретаемый вновь через истребление оскверненного рая! Рай, взятый с неба в земную историю, возвращается обратно на небо путем изживания земного добра! Зло как инструмент обретения рая!


Хлопьянов разыскал среди разграфленного кафеля цифру «14». Там стоял худой человек с провалившимися щеками, белым, как кость, носом. Его перевитые венами руки двигались, терлись одна о другую, словно он их старательно мыл, готовился к хирургической операции. Перед ним на земле возвышался невысокий шатер, покрытый нарядной тканью. Человек ухватил материю острыми, как пинцет, пальцами, дернул. Соскользнувшая ткань открыла прозрачную золотистую клетку, в которой сновали, мелькали испуганные разноцветные птички. Человек открыл дверцу клетки, просунул в нее длинную руку, вокруг которой заметались, заискрились пичуги. Схватил одну, извлек из клетки, и держал над собой, показывая толпе маленькую, торчащую из кулака головку. Схватил птицу за крыло, держал ее, трепещущую, верещащую, поворачивая во все стороны. Было видно, как солнце просвечивает сквозь прозрачное оперение. Сильно дернул за крыло, отрывая его с корнем. Кинул птицу на кафель. С оторванным крылом, она билась, вспрыгивала, ползла, волочила оставшееся крыло, кропила кафель кровью.


Человек снова просунул руку в золотистую клетку. Выловил еще одну птицу. Держал ее, онемевшую от ужаса, в своем черном кулаке. Потом извлек из кармана тонкую металлическую иглу, вонзил птице в голову, кинул наземь. Птица, пронзенная иглой, трепетала, умирала. Было видно, как она расстилает по кафелю свое пестрое оперение, и в ней тончайшим металлическим лучом торчит игла.


Хлопьянову стало дурно. Из кафельной ямы, из фарфорового накаленного тигеля вырывалось зло. Летело в толпу, обжигало пролетавшие лимузины, опаляло фасады домов. Это зло проникало в ребенка, которого держала молодая женщина, и в стоящего рядом зеваку, и в него, Хлопьянова. Зло вонзалось в его тело и мозг. В его голове торчала металлическая спица. Он старался противодействовать злу, заслонить близкий Кремль, текущую реку, стоящего на парапете ребенка. Заслонял собой раскаленный кратер, ложился на него грудью, был кляпом, который закупоривал зло. Его живот, грудь, закрывавшие чашу бассейна, нестерпимо горели, словно в них вонзились бессчетные раскаленные иглы.


– А сейчас, – продолжала вещать в мегафон гремучая, с яростными глазками тварь, – мы попросим художника в клетке девять обнаружить свою энергию!


Старый бородатый бог умер, оставив нам свои ненужные атрибуты! Народился юный прекрасный бог, свободный от традиции и культуры! Реквизиты прежней эпохи, как ненужную мебель, мы кидаем в огонь!


В клетке «9» стоял огромный детина с красным ошпаренным лицом, в долгополом балахоне, с голыми руками, в которых он сжимал черный секирообразный тесак. Балахон с откидным капюшоном, красное лицо мясника, ручища с тесаком делали его похожим на палача. Перед ним, как плаха, возвышалась табуретка, покрытая черной материей. Заиграла визгливая музыка, похожая на звук циркулярной пилы. Детина скинул с табуретки покров, и открылась икона, – ангелы, голубые и алые плащи, золотые нимбы, стоящее на каменистой горе распятие, на котором висел смуглый безжизненный Христос.


Музыка визжала. Детина приподнял икону, поставил ее ребром на табурет, отвел руку с тесаком, прицелился и рубанул. Часть доски отскочила, и открылся светлый сухой скол. Детина опять размахнулся, примерился и ударил. Отколол еще одну часть иконы. Так колют на растопку дрова, откалывают от полена малые легкие чурки.


Музыка визжала, сыпала ядовитые искрящиеся звуки. Краснорожий детина, открыв рот, набирая воздух для удара, колол икону. Изрубал ангелов, нимбы, Христа. Народ тупо глазел. Двигалась и мерцала Москва, и в центре Москвы, среди православных соборов, яростный в балахоне палач казнил икону.


«Господи!» – вырвалось у Хлопьянова нежданное, прежде не произносимое слово.


Днище бассейна накалялось подземным жаром. Лопался кафель. На нем корчились, иссыхали, превращались в горячий пепел коричневые, напоминавшие людей существа. В разрывы кафельных плиток выплескивались ртутные пузыри, вырывались зловонные вихри дыма. Дно ходило ходуном, пучилось и ломалось. Под ним обнаруживалось могучее, из малиновой жидкой магмы, тулово червяка. Червь вылезал на поверхность, раскалывал Кремль, наклонял колокольни, рыхлил холмы, бугрил и проваливал площади города.


– Господи, помоги! – молился Хлопьянов, не за себя, а за город, за стоящего на парапете ребенка, за его молодую мать.


– Клетка одиннадцать! – верещал мегафон. – Предложите свою энергию!


Среди копошащихся на кафеле уродов, жутких гибридов, огромных жуков и улиток, пиявиц и пауков, среди женщин, обросших шерстью, мерзких обнаженных старух, лысых кошек, издыхающих свиней, среди малолетних убийц и изношенных проституток, из всего этого смрада и копошения выскочил огромный румяный еврей с кольчатыми блестящими волосами. В несколько сильных скачков достиг парапета. Впрыгнул на него. Ловким движением расстегнул и сбросил до колен штаны. В смуглой волосатой наготе, скалясь, отекая слюной, выкатывая белки, стал мастурбировать, поворачивая во все стороны свой возбужденный орган.


Ненависть, дурнота, ужас взорвались в груди Хлопьянова. Словно лопнул в глазу кровавый сосуд. Побуждаемый не своей, а чьей-то стоящей за ним, действующей через него силой, он кинулся на мерзкого выродка. Ударил ногой в пах, заставляя согнуться. Еще одним ударом в пупок выбил из него истошный вопль. Собирался садануть в падающее, чернявое, горбоносое лицо, но почувствовал оглушающий удар в затылок. Несколько сильных рук схватили его за локти, крутили запястья, валили, месили ногами, били сверху тупыми предметами. Теряя сознание, он успел услышать над собой властный знакомый окрик:


– Отставить!.. Назад!.. Это наш!.. Отведите его на бульвар поддеревья!.. Каретный наклонился над ним, озабоченный и сочувствующий.


– Нервы у тебя ни к черту!.. У всех они у нас не в порядке!


Дюжие, коротко постриженные парни подняли Хлопьянова с земли. Властно поддерживая под руки, повели через дорогу, к метро «Кропоткинская». Оставили на бульваре, усадив на скамейку под деревом.

 

А.Проханов. Красно-коричневый. Изд. Амфора, 2003

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com