запрещенное

искусство

18+

09.07.2010, Соль, Дмитрий Меркушев

Андрей Ковалев: «От имени православия выступают фашисты»

Арт-критик Андрей Ковалев рассказал «Соли», почему, на его взгляд, общество встало на сторону обвинителей. А еще — что собой представляет нынешняя цензура искусства и почему цензоры громят сплошь хиленьких правозащитников и прочую интеллигенцию, но никогда не покусятся на порнографов или дуболомов из культурного центра «Гараж».

 

 

— Цель выставки «Запретное искусство–2006», как известно, исследование институциональной цензуры. У кураторов в общем-то получилось вызвать общество на разговор. Как думаете, в чем отличие цензуры, например, советской от той, что установилась в нулевые?


— Отличие в том, что граница этой цензуры была жестко прочерчена. И ее можно было передвигать, например, напечатать Пастернака. Теперь граница этой цензуры находится в неизвестном месте, поскольку ее де-факто осуществляют маргинальные националистические группировки. Такие, как «Народный собор», например. У них еще много других названий. Это такие фантомные образования, очевидно, имеющие лишь названия и больше ничего. При этом с ними нет и, видимо, не будет никакой коммуникации.

 

— То есть речь о церковной цензуре не идет?


— Если эти маргинальные фашистские группировки признать православием, как они того хотят, то это будет иметь очень серьезные последствия для общества. Но фактически они сейчас все общество убедили в том, что они и есть православие. Сегодня формулировки, применяемые к ним практически однозначны, — это «православная общественность» (это, конечно, нет так). А решение Таганского суда легитимизирует это обстоятельство (в 2005 году Таганский суд Москвы оправдал погромщиков выставки «Осторожно религия», проходившей в центре Сахарова в 2003 году. — «Соль»).

 

— Но это ведь и не политическая цензура?


— Да, речи о такой цензуре здесь также не идет, все гораздо хуже. Границу политической государственной цензуры, как показывает опыт позднесоветского времени, вполне можно было двигать. В советские времена с цензурой было не проще, но яснее. Была конкретная организация, которая отвечала за цензуру, с которой можно было договариваться, ею было можно манипулировать. Именно так печатали Хлебникова, Хармса.

 

— Как функционировала цензура в 1990-е и как возникла нынешняя маргинальная цензура (назовем ее так)?


— Фактически в 1990-е годы цензуры вообще не было. Первые вестники новой фашистской цензуры нулевых — это дело на [художника Авдея] Тер-Оганяна. Тогда требование о заведении дела пришло от маргинальных националистических организаций. Оно было принято прокуратурой и одобрено обществом, Авдей оказался в эмиграции. Таким образом, эта новая цензура получила право выступать от имени православия, которое, как известно, в нулевые было объявлено чуть ли не государственной религией. При этом под видом православия выступают фашистские организации.

 

— Почему общество одобрило действия маргиналов, практически экстремистов?


— Так получилось. Это более сложная ситуация. Я не буду разжигать межнациональную и религиозную вражду.

 

— Как далеко может зайти эта «новая цензура», по вашему мнению?


— На самом деле эти организации чрезвычайно трусливые. Они нападают только на слабых. Например, та же порноиндустрия очень хорошо защищена. На площади трех вокзалов свободно продается замечательная порнографическая литература. Попробовал бы тот же «Народный собор» громить эти развалы порнолитературы. Я боюсь, что от него немного бы осталось. Хотя я бы сам к ним присоединился. А в Сахаровский центр они пойдут, потому что там хиленькие правозащитники. В «Гараж» не пойдут громить, поскольку там стоят здоровенные дуболомы. И даже в суд не подадут, так как у Абрамовича хорошие адвокаты. А у Самодурова и Ерофеева таких нет, их защищают прекрасные люди, чистой воды волонтеры и энтузиасты. Но это все же люди очень занятые... Именно поэтому Гельман сказал, что может сделать такую выставку у себя в московской галерее — он посоветовался с адвокатами. Марат Александрович человек деловой, в отличие от Самодурова и Ерофеева, которые, в общем-то, прекраснейшие ботаники. Поэтому еще раз cкажу, что пока эта новая цензура представляет собой бессильных и трусливых маргиналов.

 

— На процессе звучали слова «искусствоведческая судебная экспертиза»? Как она должна проводиться, нужна она вообще?


— Это никак нельзя рассматривать как экспертизу. Этот документ составлен внутри упомянутого мной сообщества и к экспертизе не имеет отношения. Это, собственно говоря, подготовка для обвинительного заключения.

 

— В этом смысле русская художественная критика изменилась за последние 10 лет?


— Мы обсуждали на одной домашней вечеринке этот вопрос и ужаснулись — мы вернулись обратно во времена тяжелого застоя. В нормальной ситуации я как художественный критик могу того же Ерофеева либо обмазать шоколадом или съесть без соли. А в данном случае, как в советские времена, приходится думать не то что о защите чести мундира коллег, но и о собственной безопасности. То есть утрачена свобода собственно критического суждения.

 

— Если вердикт судьи будет обвинительным, как это повлияет на русское современное искусство?


— Если прецедент спровоцирует волну каких-то шоковых акций, направленных на защиту, то это лишит художественное высказывание чистоты. Это может рассматриваться как шок ради шока, что плохо. Если говорить о самоцензуре институций, то в сущности, выставка «Запретное искусство–2006» — это уже реакция на предыдущее решение Таганского суда, который оправдал погромщиков. И тогда руководство Третьяковской галереи, которая охраняет вверенные ей народные ценности, стало мягко просить у Ерофеева убрать то, что не понравится этой самой «православной общественности». Но отнюдь не зрителям, а то, что не нравится этим маргинальным силам, которые получили общественное согласие. Это все привело к тому, что на последней московской биеннале было объявлено куратором: сейчас нельзя упоминать две темы — Бога и Путина. Все можно, но Бога и Путина нельзя.

 

— Есть еще какие-то табу?


— Сегодня к этому очень часто приплетается порнография. Но поскольку здесь предмет совсем неуловимый, под порнографию можно подвести вообще все, что угодно. То есть малейший намек на сиськи или голые тела может быть расценен как порнография. Но в этом случае следует закрыть весь Эрмитаж. Там этого добра — выше крыши. А уж сцен насилия!

 

— Современные русские художники в дальнейшем будут стремиться шокировать публику?


— Художники, как вы понимаете, разные. И стратегии шока присущи совсем немногим. При этом, если некто заявляет, что его шокирует тот или иной предмет искусства, это не значит, что это шокирует все общество. Что следует из нынешнего разбирательства по делу «Запрещенного искусства–2006»? Я думаю, что сегодня стратегия шока уже сошла на нет. К сожалению.

 

— Вы думаете — к сожалению?


— Да, потому что шоковые стратегии чаще всего несут терапевтический эффект. Когда художник Кулик кусал искусствоведов в Швейцарии, он хотел показать место России. Сейчас таких очень мало. Любой художник должен нести некий месседж, а сегодня что-то донести до публики можно только таким образом.

 

— Можно назвать современное русское искусство политическим?


— Сегодня искусство выполняет политические функции. Так же, как в 1970-х годах, выполняла абстракция. То есть приходит Хрущев и кричит, что абстракция — говно. Это значит, что нарисовать абстрактную картинку в то время — уже политическое искусство. Но такое искусство политизировано сверху, как и сегодня. А собственно политического искусства у нас практически нет.

 

Соль

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com