запрещенное

искусство

18+

16.08.2012, Русский репортер, Григорий Набережнов

Русский репортер: Эксперименты с народом

Почему для Ильи Фарбера они закончились тюрьмой, а для людей — обидой

На минувшей неделе в Твери был оглашен неоправданно жестокий приговор по нашумевшему делу Ильи Фарбера: 8 лет строгого режима и 3 200 000 рублей штрафа. История классическая: просвещенный энтузиаст поехал спасать тверскую деревню Мошенка от нищеты и бессмысленной жизни. Результат — решительное отторжение местного сообщества и уголовное дело по нелепому поводу. Столичная прогрессивная общественность в долгу не осталась. Доминирующая версия: темный народ снова продемонстрировал свою бездарность и неблагодарность. Этот текст был написан еще до вынесения приговора. Получилась история о том, что пропасть между народом и интеллигенцией так никуда и не делась. Но приговор шокировал обе стороны конфликта. И значит, они не так уж и далеки друг от друга.

 

Осташковский горсуд, речь прокурора перед присяжными: «Но на этой записи есть один важный момент. Если вы помните, примерно на минуту… ну, секунд на сорок оба собеседника замолкают, и мы слышим шелест, похожий на хруст денежных купюр. Я насчитал тридцать. По пять тысяч. Получается сто пятьдесят тысяч рублей». Это начало онлайн-трансляции слушания дела Ильи Фарбера. Хрусту купюр и другим доказательствам присяжные заседатели поверили и признали бывшего сельского ­учителя и директора дома культуры в деревне Мошенка ­виновным в получении взятки и злоупотреблении должностными полномочиями. После вердикта присяжных должны были пройти прения сторон. Они были назначены на 12 июля, но потом переносились: адвокат подсудимого не смог быть в зале суда — гипертонический криз. Наконец, в начале августа был оглашен приговор.

 

— Фамилия? — сотрудница тверского СИЗО кладет ­форменную кепку на столешницу, достает ручку, бланк и начинает его заполнять.

 

— Фарбер, — чеканит худющий юноша с айфоном в руке — за несколько дней до суда 18-летний Петр Фарбер оформляет отцу передачу.

 

— Имя?

 

— Илья.

 

— Год рождения?

 

— Семьдесят четвертый.

 

У меня для Ильи тоже есть передача — через адвоката я передаю ­несколько вопросов. Он кладет их в карман и пропадает за мощной железной дверью, звонко щелкает задвижка.

 

В тверском СИЗО московский архитектор Илья Фарбер оказался в прошлом году. По версии следствия, взятку он вытребовал от своего подрядчика Юрия Горохова, генерального директора фирмы «Госстрой-1». По версии обвинения, эта фирма завершила в августе 2011 года ремонт дома культуры в Мошенке, но директор клуба Илья Фарбер отказался подписать акт приемки работ и потребовал откат. 9 сентября 2011 года его задержали сотрудники ФСБ. Основания — ­запись разговора при передаче денег, меченые купюры и заявление потерпевшего, Юрия Горохова. В общем, прозрачная, понятная всем история о злом москвиче, приехавшем нажиться на русской деревне и ее обитателях. Если бы не одно «но»: у самих жителей Мошенки к Фарберу масса претензий, но даже его недоброжелатели сильно ­сомневаются, что эта взятка была действительно взяткой.

Сын и мать подсудимого в разговоре с корреспондентом «РР» изложили свою версию событий. Ремонт клуба начался еще до того, как Илья стал его директором. По контракту, администрация Мошенки должна была заплатить подрядчику Горохову 2,5 миллиона рублей. Вступив в должность, Фарбер пришел в ужас: сметы завышены раза в три, качество проведенных работ отвратительное. Слух о том, что новый директор собирается обращаться в правоохранительные органы, распространился быстро.

В результате уже через пару дней Горохов сам прибежал в ДК, чтобы урегулировать вопрос. Он заверил Фарбера, что осознал свои ошибки, что все сделает в срок и в лучшем виде — только не надо выносить сор из избы. Директор согласился замять конфликт. Но слова остались словами: ремонт шел через пень-колоду, Горохов, по словам Петра Фарбера, постоянно куда-то исчезал, врал и изворачивался.

В конце концов Фарберы предложили недобросовестному подрядчику такой вариант: они сами делают ремонт за свой счет, Горохов компенсирует им расходы. Именно компенсацию расходов, а вовсе не взятку Илья и потребовал с Горохова — по крайней мере так утверждают его родственники. А тот решил разом закрыть проблему с несговорчивым заказчиком. И сдал его фээсбэшникам.

 

— Но у вас хотя бы документы о расходах на ремонт клуба остались? На них можно взглянуть? — спрашиваю я у Фарбера-младшего.

 

— Какие документы! Отец с подрядчиком устно договорились.

 

— Даже чеков не осталось на стройматериалы?!

 

— Да поймите вы, папа же никогда не работал с государственными заказами. Он творческий разнорабочий — закончил ГИТИС, но занимался всем подряд: архитектурными проектами частных коттеджей, изготовлением сайтов, росписью мотоциклов, ландшафтным дизайном, — перебивают друг друга Фарбер-младший и его бабушка. — Илья все время горел идеями. Он очень увлекающийся человек, и если что-то делал, то с душой, не думая о формальностях. У нас вообще земская история в крови: дед Ильи до самой смерти работал в школе учителем, и к нему до самой смерти приходили ученики.

 

В устные договоренности суд не поверил. Полагаться на мудрость присяжных или довериться честным глазам подсудимого — вопрос непростой. Но и не главный. На самом деле эта история вообще не о том, виноват ли Фарбер перед законом или нет. В этой истории есть вопрос важнее: виноват ли он перед людьми?


Любовь и страхи


«Местные жители отнеслись ко мне по-разному, естественно. Одни с воодушевлением и восхищением, другие настороженно и подозрительно — кто это поедет из Москвы (!!!) в такую тмутаракань без корыстных мотивов? Третьи же, разумеется, враждебно», — написал в ответ на вопросы «РР» сам Илья Фарбер. Вообще в своем письме он отзывается о жителях Мошенки с теплотой, называет их имена и фамилии. Но на суде никто из тех, кто хорошо относился к учителю, за него не вступился. И, уезжая, я уже в чем-то мог их понять.

 

Перед тем как стать директором клуба, Илья четыре месяца проработал в Мошенке учителем литературы, изо и музыки.

 

— Мы приехали отдохнуть на Селигер, — рассказывает Фарбер-младший. — Из Москвы специально уехали из-за дыма — помните, того, в августе 2010-го? Попасть к знакомым не удалось, решили заночевать на берегу. Папа там познакомился с капитаном ВМФ в отставке, который рассказал: тут обалденные места, люди, что он сам из Питера, устроился работать в школу, отработал пять лет, ему дали два участка, один из них — с домом. Сказал, что здесь остро не хватает творческих людей.

 

Илья поездил по местным деревням и выбрал Мошенку. Устроился учителем, закрыв разом все дефицитные должности.

 

— Жили мы поначалу в спортзале. Отец два дня работал в Мошенке, а потом уезжал в Москву — заниматься своими архитектурными заказами. Потом, когда он влюбился в Любовь Валееву, главу администрации Мошенского сельского поселения, жил у нее, — продолжает Петр.

 

— А почему он вообще решил клубом заниматься?

 

— Любовь Валеева сначала попросила его уговорить одного из бывших директоров, Любовь Егорову, вернуться на этот пост. Но она отказалась — зачем ей лишние хлопоты, особенно в связи с ремонтом? ­Вышло так, что папа пошел уговаривать, а в итоге уговорили его.

 

— Я же говорю, я не хочу на эту тему говорить с журналистами. ­Спасибо, поговорили уже с одними тут, — Любовь Валеева замолкает и отводит взгляд. Мы молча сидим в ее рабочем кабинете. Я верчу в руках блокнот. Она нервно перекладывает бумажки на столе. ­Молчим.

 

В деревню Мошенка уже приезжали журналисты. Краткое содержание большинства публикаций: Илья, узнав, что в Тверской области дают за работу землю, решил «податься в народ», устроился в сельскую школу учителем, а потом взялся за культурную революцию в местном доме культуры. Местные жители его не приняли, культурных нововведений не поняли, а потом ловко подставили. Историю о том, как темная деревенщина не приняла московского культурного реформатора, не перепостил только ленивый. В ответ деревенские на журналистов обиделись. Вот мы с Любовью Валеевой и молчим. В соседней комнате сидит Елена Фокина, нынешний директор клуба. Она тоже не хочет со мной общаться.

 

— Нас в этой истории заинтересовало вот что, — прерываю я молчание. — Доверяли ли местные жители Илье Фарберу?

 

Сложно говорить о доверии, когда тебе не доверяют. Любовь Валеева просит показать мое журналистское удостоверение, долго крутит его в руках, особенно внимательно вглядывается в печати и подписи — подлинные ли? Она в деревне самый близкий Илье человек. Экспрессивный и яркий мужчина, пишущий тебе стихи, — как в такого не влюбиться? Чувство было взаимным. Илья в своих письмах замечает: «Видя, как она болеет душой за благополучие своей “вотчины”, я не мог оставаться равнодушным и не помочь».

 

Я же корыстно надеюсь, что ее любовь переборет недоверие ко мне. И она, правда, начинает отвечать:

 

— Мы были рады, что он к нам приехал. Яркий, творческий, было видно, что человек многое хочет сделать. Наверное, мы ему все же ­доверяли… — Но тут же спохватывается и меняется в лице: — Так я же сказала, что говорить ничего не буду… Вас Фарберы подослали, да?


Тихо вокруг


От деревни Мошенка до Осташкова — центра туризма, жемчужины Селигера — километров тридцать. Но добраться сюда можно только на такси или на попутках по разбитой асфальтовой дороге. Я оказываюсь в окружении домиков-мазанок — на украинский лад, покосившихся заборов — на российский, пустых помещений бывшей пилорамы — на злобу дня, пасущихся коров на лугу — на радость глазу. Между всем этим радостно журчит речка Мшена, которая вытекает из дальнего леса, дает название деревне, ныряет под автомобильный мост и пропадает в камышах.

 

«Есть и другие жители Мошенского сельского поселения, которые независимо от наговоров привыкли больше доверять своим глазам и судить о человеке по делам его», — утверждает в письме Илья Фарбер.

 

Но в Мошенке мне продолжают не доверять.

 

— Я уже все, что хотела, сказала журналистам, — обрывает директор школы Галина Павлинова.

 

— Извините, — обращаюсь я к первому попавшемуся мужику. Тот ­быстро захлопывает крышку колодца и ныряет в дом.

 

— Простите, — к бабушке, пасущей коров. Та на секунду поднимает взгляд, поправляет очки и продолжает молча собирать мастерком в пакет коровьи лепешки.

 

— Можно? — жму я звонок в доме Любови Егоровой. Дом подозрительно молчит, на ограде табличка: «Осторожно, злая собака». Вместо собаки — тишина и забравшийся зачем-то снаружи на оконный наличник мохнатый серый кот. Кот тоже молчит.

 

Наконец, дом культуры. Обитый желтым сайдингом, он стоит на улице Центральной, напротив — магазин. Здесь, как говорят местные, площадь, главное место деревни. Здесь проходили самые важные праздники, которые устраивал Илья Фарбер. Чаще всего в деревне с недоумением вспоминают Масленицу — тогда он вместо стандартных блинов-музыки-игр-конкурсов предложил устроить шествие. Здесь же на митинге 9 Мая он выступал с речью о том, что для многих участников боевых действий это не было подвигом — за ними стояли отряды НКВД с автоматами. А еще обещал ­вывести местный клуб на «московский уровень». И построить трех­этажный ДК с библиотекой и гостиницей для туристов, которых он собирался сюда привлечь.

 

— Ну вот зачем он нам нужен — трехэтажный? Зачем? — спрашивает меня Ирина Федотова, нынешний художественный руководитель клуба. Она, пожалуй, первая, кто соглашается на разговор.

 

«Сожалею, что и вам, задающему мне этот вопрос, пришлось наслушаться сплетен, распространяемых Еленой Фокиной, — пишет Илья Фарбер в переданном мне через адвоката письме. — Я не хотел ­построить трехэтажный клуб. Просто его внутреннее пространство ­использовалось неэффективно. Я лишь придумал (а сын мой Петр ­изготовил компьютерную модель), как максимально эффективно ­использовать внутреннее пространство клуба с большей пользой для жителей деревни и гостей».

 

— Давайте я покажу вам, чтобы вы сами все поняли, — говорит Ирина и ведет меня по клубу. — Вот барабанная установка — зачем она нам? Зачем мы ее купили?

 

— Ну, так круто, молодежи интересно! У нас в журнале недавно был репортаж о том, как в деревне сколотили рок-группу. Даже три.

 

— Но у нас молодежи нет! — парирует худрук. — Ладно, вот черные стены. Как вам? Зачем в клубе черные стены?

 

— Ну, странно, да, но это же дело вкуса.

 

— Ладно. Зачем нам такие большие колонки? Мы предлагали: Илья, давайте купим маленькие, переносные, чтобы ездить по деревням с выступлениями. Нам они действительно были нужны. — Нет, ­давайте большие. Теперь, чтобы куда-то съездить, берем эти, большие — мучаемся.

 

Я молчу. Я тоже не знаю, почему нельзя было купить маленькие.

 

— Или вот почему Илья не вел никакую отчетность и официальное ­делопроизводство? К нам комиссия приезжала, а показать нечего: ­бумаг нет — значит, ничего не делали.

 

— Он же не любил бумажки, обо всем договаривался на словах, — ­говорю я.

 

— А он директор или кто? — парирует Ирина. — Не знает, что документы нужны? Про нас теперь пишут, что мы, мол, завидуем москвичам — вот и прогнали Илью. Да ни черта мы им не завидуем! Разные просто люди бывают. Ну, вы нас тоже поймите: вот ехали люди на машине, выбросили мусор на ходу — и как мы должны к ним относиться? А бывают просто замечательные, — говорит Ирина.

 

Отправляюсь в сельскую школу. В зеленом одноэтажном здании два крыла. Кабинетов здесь — по пальцам пересчитать. Фарбер в школу действительно принес очень много нового. Например, рано утром ­занимался с детьми ушу — собирал в пять утра на занятия, пытаясь доказать, что, если вставать с первыми петухами, успеваемость вырастет. На занятиях по изо вместо стандартных натюрмортов учил рисовать морковки, на дом ничего не задавал, на уроках по литературе читал книги не по программе и ставил музыку на проигрывателе. Показывал iPad и макбук. Эти эксперименты жители оценивают по-разному.

 

— У меня был серьезный родительский конфликт, — рассказывает Ирина Федотова. — Моя дочка стала читать все хуже и хуже. И вдруг получает пятерку за сочинение. Как так? Пошла в школу разбираться. Попросила показать сочинение. Фарбер стал отмазываться: зачем вам его показывать? А потом признался: не было никакого сочинения. А пятерки стоят. Зачем было врать? Надо было ему заполнить журнал, он и заполнил.


Чайная симфония


— О-о-о, да вы третий уже! — узнав, что я журналист, учительница, с которой я разговорился в коридоре, пытается улизнуть. — Да некогда мне говорить. У нас завтра начинается оздоровительный лагерь, комиссия приедет. Занавески надо повесить, кучу всего переделать.

 

Учительница уходит, половицы гулко скрипят под ее ногами.

 

— Подождите, а… давайте я помогу, — предлагаю я, — мне тут все равно до вечера торчать.

 

Учительница останавливается, оглядывается и долго думает:

 

— Вообще мне не очень удобно…

 

— Стремянка есть? — я действую на опережение и уже через минуту мучаюсь с замочками на тонком тюле. Час-другой добросовестного труда вознаграждаются сторицей:

 

— Ладно, пойдемте, чаем напоим.

 

Один мусорный бак и пара часов помощи — и в стене недоверия к журналисту открылось пусть не окно, но хоть форточка, хотя учительница все равно просит не указывать ее имя.

 

— Теперь вы понимаете, почему те проблемы, которыми занимался Илья Исаакович, не самое важное? — спрашивают меня учителя после того, как с полчаса перечисляют свои проблемы. — Сельская школа — это же больше чем школа. В обычной детей учат читать, писать, считать. А у нас? Зачастую родители детишек приводят и просят: ­«Позаботьтесь». И у нас на это много времени уходит. Они нам доверяют детей. В полном смысле этого слова.

 

— А вы сами доверяли детей Илье Фарберу?

 

— Да. Он действительно много сделал для нас. Но…

 

— Что «но»?

 

— Видимо, он просто поторопился. Но это не значит, что он нам был не нужен. Просто надо было подождать, не так сильно гнуть свою линию. Представьте себе, к вам в коммунальную квартиру вселился новый сосед и сразу, с первого дня, ходит и говорит: «Так, а чего это вы без телефона живете? Надо поставить», «А почему тапки в беспорядке стоят? Надо выстроить в ряд», «А чего это у вас воздух такой плохой? Надо люстру Чижевского повесить», «А занавески у вас какие-то старые, что за дела?». Жильцам даже если и нужны изменения, этого так быстро не понять. Зачем? Надо объяснять. И самое важное — должно появиться доверие к новому соседу. А сам сосед должен ­понять, что реально нужно сделать в квартире.

 

— Тут же что важно? — вступает вдруг в разговор учитель труда. — Ты должен быть нужным обществу. Не просто работать где-то, трудиться, что-то делать. А понимать: то, что ты делаешь, нужно окружающим тебя людям.

 

Учитель труда говорит редко, но по делу. Бережет слово. Держит его про себя. Он допивает чай, встает из-за стола и идет делать то, что пообещал утром — косить к приезду комиссии траву на школьном дворе.

 

И тут у меня щелкает. Достройка клуба, обещания «московского культурного уровня», дети, превращающиеся в вундеркиндов после раннего утреннего подъема, толпы туристов в сельской глубинке — это все слова, тот мусор, который выбросили из окна машины проезжавшие через деревню люди. Эти обещания повисли над деревней пузырями, как в комиксах, теперь приходится с этим словесным мусором жить. Поэтому местные и не доверяли Илье. И не шли защищать его в суд. И не рады журналистам.

 

Но теперь им жить еще и с этим приговором. Потому что совесть есть у каждого, и она точно знает, что приговор несправедлив. Тверской областной суд не только посадил на восемь лет человека, который явно этого не заслуживает, но еще и наградил жителей Мошенки сильнейшим чувством вины. Зачем?

 

Русский репортер

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com