запрещенное

искусство

18+

28.02.2014, Афиша, Ася Чачко

Афиша. Жизнь после Сочи: Андрей Кураев

Дьякон, историк религии, миссионер и один из самых ярких деятелей РПЦ Андрей Кураев — о выносе Ленина с Красной площади, Дарах волхвов, давлении государства на Церковь и пределах компетен­ции патриарха.

— Всеволод Чаплин в своем выступлении по телевидению осудил вашу кампанию против сексуальных домогательств священников к семинаристам, назвав ваши слова сплетнями. Вы же писали, что увидели в его словах некую опасную программу перемен в Церкви. Можете пояснить?


— Церковь в своей социальной жизни повторяет те зигзаги, через которые проходит наше гражданское общество. Мы часто слышим, что Путин — это реакция на 90-е годы; на смену почти анархии пришло жесткое укрепление вертикали власти. Нечто подобное теперь творится в церковной жизни, но с запозданием, потому что у нас срок деятельности руководителя не 4 года, а вся жизнь. Последние десять лет правления Алексия II были временем разброда. В Церкви проявлялись совершенные маргиналы, шли истерические компании против налоговых номеров, электроники и даже против цифровых фотоаппаратов. Им не было ясного противодействия. Когда патриарху Алексию кто-то из окружения предлагал всей тяжестью патриаршей власти обрушиться на неразумного священника, он всегда говорил: «Я не из кого не хочу делать мученика». Это был человечный стиль правления. Во время выхода Церкви из замороженного состояния, близкого к коме, в котором мы пребывали в советские годы, иначе было нельзя. Но вскоре стало понятно, что нужно укрепление внутрицерковной дисциплины. Сложность в том, как не пройти точку золотой середины. В нашем гражданском обществе то анархия, то деспотия. И в церковной жизни последние года два проявляется такой теократический тренд: говорить от имени Бога — мой голос больше, чем просто голос, за мною вся Церковь и Господь Бог. Даже если эти претензии исходят от патриарха, это очень опасно. Ведь речь идет не о неизменной сути христианской веры, а об актуальных комментариях по политической повестке дня.

 

— Но вы же сами пять лет назад активно поддерживали избрание Кирилла патриархом. А теперь пришли к открытой критике Церкви за ее авторитарность, закрытость и интриганство.


— Когда были выборы патриарха, очень многие люди в Церкви говорили, что патриаршее служение — это особая мистика и благодать, поэтому не может быть никаких избирательных кампаний, нельзя хвалить или ругать кандидатов, агитировать за кого-то. Только молитвенное участие в таинстве избрания патриарха… Но я еще тогда объяснял: простите, патриарх — это чисто административная должность, управленческая, с мистикой никак не связанная. Церковь знает только три священных сана: дьякон, священник, епископ. И все. Остальное — это размер звездочек на погонах, которые с точки зрения мистики близости к Христу не добавляют. Я тогда говорил, что митрополит Кирилл — это антикризисный менеджер. Противники митрополита Кирилла ругали меня за то, что я десакрализирую образ патриарха. Его сторонники же тогда со мной соглашались. Теперь они же и за это же меня ругают. Поэтому я и говорю: мои убеждения не меняются. Продавливание тезиса о непогрешимости церковного официоза — это вопрос, который касается не только церковно-аппаратной жизни, но и вероучительного нерва церкви, и здесь болевая реакция будет не только у меня. И лишат меня сана или нет, важно заметить эту опасность и на нее вовремя отреагировать. Не в смысле революцию устроить, а просто дать понять: не надо эту тему педалировать, откатитесь назад.

 

 

— В разговоре с девочками из Pussy Riot вы сказали, что их акция в ХХС оказала большое влияние на курс политики патриарха. До нее он был гораздо более западнически настроенный человек. Поясните?


— До этого события, как мне кажется, позиция патриарха была более сложной. Он еще в январе 2012 года говорил, что наши люди и там и там — и на условной Болотной, и на условной Поклонной. А затем акция в храме Христа Спасителя. Я, кстати, до сих пор считаю, что танцовщиц использовали прокремлевские политтехнологи, чтобы за две недели до выборов показать: «Видите, враги Путина и патриарха — это одни и те же совершенно бессовестные люди, раз они способны на такие выходки в главном храме страны. Люди религиозные, вы теперь знаете, за кого голосовать, чтобы больше таких выходок не было». Девушек просто хитро, через третьи руки использовали. А что касается патриарха, он попробовал эту ситуацию повернуть в своих целях. В России любят быть обиженными. «Патриарха оскорбили» — это выгодная позиция. Но переборщили. Буквально в течение одного месяца эти хулиганки стали привлекать к себе симпатии либеральной части общества. И чем более озлобленный хор лаял на них, тем больше они походили на героев, а позолота с Церкви опадала. И довольно быстро стало понятно, что бренд первых лет патриаршествования Кирилла — диалог с церковной интеллигенцией, ставка на интеллектуальное православие, — этот путь перекрыт. Тогда пришлось делать ставку на совершенно другое течение церковной жизни.

 

— Если события будут и дальше развиваться в сторону признания непогрешимости слов патриарха, возможен ли раскол, реформация или что-то в этом роде?


— Спор католиков и протестантов завершился страшной формулой: чья власть — того и вера. Скажем, герцог какого-то курфюршества занимал сторону Лютера — значит, католикам там не место. В другом герцогстве ситуация обратная. Сейчас наше общество свободно — и это сдерживает саму Церковь от взрыва и раскола, потому что любой может спокойно из Церкви уйти. Тут еще одна параллель с политикой: в чем отличие Путина от Брежнева? В том, что Путин не закрывает границы: не нравится — уезжай. Кроме того, сегодня в России нет обязательной идеологии. Если у тебя карьерные амбиции и ты уж очень хочешь прогнуться — то, пожалуйста, иди в помощники к Аркадию Мамонтову. Но, в общем-то, это не обязательно. На время это придает стабильность обществу. Нечто подобное происходит в религиозной жизни: не нравится — можешь уйти. Но в далекой перспективе исход людей со вкусом к мысли, инициативе и свободе губителен для любого общества — хоть светского, хоть церковного. Церковный раскол примет скорее неформальный облик: умножается число людей, которые ходят в храмы, тихо молятся, общаются с теми немногими священниками, кому доверяют, но при этом отнюдь не тихо, весьма жестко и критично отзываются о патриархе и чаплинизмах.

 

— Что касается государственной идеологии, есть мнение, что за неимением собственной объединяющей идеи российская власть пытается вернуть идеологию «Самодержавие, православие, народность».


— Возьмем такую нейтральную аналогию — футбол. И тренер и игроки по ходу матча пробуют разные стратегии. Кто сегодня у оппонентов слабее? По левому флангу прорываться или по правому? Длинные пасы или короткие? Так «методом тыка» проходит, как правило, первый тайм. Здесь что-то подобное. Нет во власти серьезных убеждений, просто смотрят, какой будет отклик у разных слоев общества. Самые разные идеологические варианты отрабатываются одновременно.

 

— Тем не менее все говорят о чрезвычайном сближении Церкви и власти.


— У нашего государства такой рефлекс — контролировать все что можно, вплоть до режима громкости плача младенца. Было бы странно, если бы они не хотели подмять церковную жизнь. Вопрос, насколько это получается? Не такой характер у патриарха Кирилла, чтобы взять под козырек и сказать: «Чего изволите?» Недавно был день памяти митрополита Филиппа Московского, который оппонировал Ивану Грозному и был убит по его приказу. В этот день, служа над гробницей Филиппа в Кремле, патриарх Кирилл произнес очень прочувствованную, горячую речь о том, что на церковь пробуют давить и сейчас, но церковь независима и ни на кого оглядываться в своих решениях не будет. Комментаторы сразу бросились гадать, это о ком же он сказал? Была точка зрения, что против дьякона Кураева. Но это смешно, не думаю, что патриарх будет дьякону проповедь посвящать. Кто-то по привычке решил, что это он обрушился на Госдеп, дескать Запад нам не указ. Но я полагаю, что это было сказано в адрес госмонопольных администраторов. Так что не пугайтесь: то, что всем кажется, что власть сделала ставку на православие, — это не всерьез и ненадолго.

 

— Вы выступаете за прозрачность церкви и опору на приход. Возможна ли такая церковь в крайне непрозрачном централизованном государстве?


— Возможна. Церковь — это люди плюс Бог. Если у Бога есть благоволение к такой церкви, он пошлет ей соответствующих людей — возможно, очень неожиданных, необязательно на уровне патриарха. Может быть, юродивый старец из лесов выйдет и как стукнет деревянным посохом, и народ поймет, что правда Божья за ним. Православие — это очень необычная вера, здесь от величины погон далеко не все зависит. Есть замечательная формула: «Один человек плюс Бог — это уже большинство». Поэтому вопрос: с кем Бог?

 

— Многие считают, что обновление нашего государства невозможно без люстрации и выноса тела Ленина с Красной площади. Чтобы измениться, должна ли РПЦ покаяться за сотрудничество с КГБ и потребовать похоронить Ленина?


— Это рецепты прошлого столетия. Помните старый журналистский анекдот: Познер с Донахью спорят, где лучше — в России или в СССР. Донахью говорит: «Я свободен, я могу выйти на лужайку перед Белым домом, крикнуть «Рейган — дурак!», и за это мне ничего не будет. Вы можете так?» А Познер ему отвечает: «Не поверите, я тоже могу выйти на Красную площадь и крикнуть «Рейган — дурак!», и за это мне ничего не будет». Так и здесь. Очень просто каяться в грехах прошлого столетия. Потому что власть другая. Нет ничего более легкого, чем сказать: да, к сожалению, епископы той поры шли на сотрудничество… И что? Был у меня замечательный случай. Вышел огромный том документов, свидетельствующих о том, что происходило в странах Восточной Европы в конце 40-х — начале 50-х годов, где коммунисты приходили известным путем к власти и брали под контроль религиозное общество. И в этом как-то участвовала Московская патриархия. Я купил такой том, принес его в патриархию и одному знакомому высокопоставленному человеку говорю: «Дарю». «Про что эта книга?» — «Про то-то». Он побледнел: «А до какого года?» Я говорю: «Батюшка, не бойтесь, до 1956-го». Он с облегчением выдохнул: «Ой! Слава богу!»

 

— А что вы думаете об этом странном сочетании — все высокопоставленные чиновники по телевидению на православных праздниках обязательно в церкви, а на Красной площади Ленин лежит.


— Это стилистика Путина. Он настоящий шовинист в хорошем смысле этого слова. Есть книга «Шовен, солдат-землепашец» французского историка Жерара де Пюимежа, она рассказывает, что Шовен — сквозной литературный персонаж, который присутствует в произведениях разных французских драматургов XIX века. По легенде, он ветеран Наполеоновских войн, немножко дурачок, всегда пьяненький бабник. Такая смешная безобидная помесь поручика Ржевского и солдата Швейка. Но его фигура обрела трагические обертоны в пьесе Альфонса Доде о Парижской коммуне. По сюжету старичок выскакивает между противостоящими силами — королевскими войсками и коммунарами — и кричит: «Что вы делаете? Остановитесь, вы же французы! Французы не могут убивать друг друга!» Залпы с обеих сторон, он гибнет. Сначала этот образ стал использоваться прессой как призыв к гражданской солидарности. А потом любителями раскачивать лодку образ стал использоваться как негативный. Отсюда слово «шовинизм». Путин, может быть, этого и не знает. Но я, наблюдая за его деятельностью, могу сказать, что у него позиция нормального шовиниста. В том смысле, что давайте перестанем делиться на левых и правых, белых и красных, у нас общая страна. Давайте жить вместе, не обижая ничьих символов. Красные звезды, рядом орлы и трехцветное знамя российской империи. Все вместе. И большого нонсенса я в этой позиции не вижу. Мне не нравится, когда говорят: «Давайте покаемся в сотрудничестве с КГБ или давайте вынесем Ленина и построим Храм Спасителя — и страна изменится». Канонизируем того, проклянем этого — и все стане иначе… Не станет. Мир меняют не магические манипуляции, а перемены в умах. Ни вынос Ленина, ни принос Даров волхвов не сделают нас ни богаче, ни умнее. Не надо на эту дешевую магию покупаться.

 

— Про Дары волхвов интересная история. Не секрет, что это средневековая подделка. Зачем устраивать это стояние бабушек на морозе?


— Искусствоведы говорят, что это XV–XVI век. Богословы свидетельствуют о подлинности чувств и молитв паломников перед этим ковчегом. Политологи четко прочитывают свой очевидный месседж. Они видят тут пример политтехнологеской демонстрации, призванной показать: нас много, мы народная организация, так что вы там, в администрации или еще где-то, имейте в виду, что мы — сила». Что-то из истории отношений патриарха Никона и царя Алексея Михайловича.

 

— Всякое действие властей последнего времени принято соотносить с Олимпиадой. А на Церковь она как-то повлияла?


— Мне известно лишь про одно такое воздействие. Сейчас идет процесс раздробления крупных областных епархий на более мелкие. В этом процессе есть значимое исключение: крупный, географически отрезанный закавказский город Сочи до сих пор не обрел статуса самостоятельной епархии. Я слышал, что патриарх был намерен там ставить самостоятельного епископа, что логично. Но воспротивился кубанский губернатор Ткачев и просил до Олимпиады этого не делать.

 

— Про вашу борьбу с «гомосексуальным лобби» вы писали в ЖЖ, что решили действовать публично, а не идти к патриарху, в том числе потому, что «ничего ранее неизвестного патриарху бы не сообщили, он обладает полнотой информации». Если он и так все знает о проблеме и ничего не предпринимает — значит ли, что он не в состоянии или не считает нужным? И на что вы тогда надеетесь?

 

— Что касается мотивов действий патриарха, у него есть ручной дьякон Александр Волков, которого он кормит именно для того, чтобы тот отвечал на такие вопросы. Что касается моих надежд, то я могу предположить три реакции патриарха на проблему. Первая — это ввязаться в решительный бой, жертвуя весьма близкими фигурами, опираясь не на мои публикации, а на информацию, которая есть у патриарха, у ФСБ, у администрации президента. У него масса каналов информации, которые мне и не снились. Я написал, что по моим данным из 350 епископов где-то около 50 человек гомосексуалисты. Потом мне мои зна­комые эфэсбэшники сказали, что я сморозил глупость, их гораздо больше. Рассадники болезни есть в ближайшем кругу патриарха. И нужна серьезная воля, чтобы от этого избавиться. Второй вариант — это то, что сейчас происходит. Не признавать наличия проблемы, замалчивать. Говорить, что все дело в психике какого-то старого дьякона, которому все время что-то мерещится. Такова интонация официальных комментариев. И третий вариант, который, скорее всего, произойдет. Реакция будет. Парочку гей-иерархов зачистят, пусть даже не обвиняя их в этом публично. Просто по состоянию здоровья отправят на пенсию, как обычно в таких случаях бывает. И это будет для церкви наихудшим вариантом. Потому что для всех станет понятным, что проблема есть, а вот воли и решимости справиться с ней — нет. И люди укрепятся в своем недоверии к монахам и епископам. Сиюминутная стабильность обернется укоренившейся внутренней готовностью к взрыву.

 

— Про гомосексуализм в церкви недавно вышла интересная статья Баунова на «Слоне». Он говорит, что вероятность, что в церковь придет гомосексуальный мальчик чуть ли не выше, чем что придет гетеросексуальный. Это связано с тем, что подростками такие люди начинают чувствовать себя неуверенно рядом с бывшими друзьями, которые принимаются грубо и весело гоняться за девочками. И даже не осознавая причину своих тревог, ищут другого пути. А церковь как раз говорит, что может принять и полюбить людей не от мира сего. Потом юноше приходит осознание его другой сексуальности, но он уже глубоко вписан в церковные институты, и уходить тяжело, а искушение велико. И беда церкви, по мнению автора, в том, что она прекрасно знает про себя эту проблему, но прячется от минимально честного разговора на эту тему. А если бы такой спокойный открытый разговор был возможен, гомосексуальный подросток мог чувствовать себя спокойнее, и если и бежал бы от мира, то по менее двусмысленным причинам. Что вы об этом думаете?


—  Это слишком книжная версия. Когда этот юноша придет в храм, он, скорее всего, попадет в приход, где служит обычный женатый священник, у которого крайне негативное отношение к гомосексуализму. И такой батюшка может быть будет терпеть исповедь этого юноши, но ни в коем случае не даст ему рекомендацию в семинарию или в монастырь. Моя тема — это не гомосексуалисты в церкви, а гомосексуалисты в церковной власти. Если человек просто ощущает себя гомосексуалистом, при этом он обычный прихожанин — это не проблема. Вопрос в том, почему такие люди оказываются на высотах церковной иерархии? Ведь есть жесткие правила. Известно, что человек, ведущий активную внебрачную сексуальную жизнь, не может быть священником. А человек, ведущий какую бы то ни было сексуальную жизнь, не может быть епископом. И тут возникает разрыв — как так, почему наличие законной жены является препятствием к епископству, а гомосексуальные оргии не рассматриваются в качестве такого препятствия?

 

— Всеволод Чаплин сказал, что у вас есть два пути — покаяться или покинуть Церковь. Можно ли считать эти слова трансляцией воли патриарха?


— У любого христианина в любую минуту его жизни есть только эти два пути. В церкви вообще можно существовать, лишь пребывая в режиме постоянного самоосуждения, покаяния. Христианин дышит воздухом покаяния. Так что о. Чаплин просто воспроизвел аксиому духовной жизни. Но ее надо не только в мой адрес говорить. Если же это была угроза, то она не достигла цели. Даже если мне скажут: «Откажись от интервью журналу «Афиша», и тогда патриарх не подпишет указ о лишении тебя сана», я не откажусь от беседы с вами. Речь ведь не о моей судьбе, а о путях церковной жизни. Церковь зажралась. Это все от избытка. Никогда в истории Церкви у нас не было такой безнадзорной сытости. В советские годы были гонения, в царские годы был государственный надзор. В доимператорской Руси Москва была деревней и жизнь и траты духовенства были прозрачны. А сейчас деньги элитного духовенства не зависят даже от количества прихожан. Бабушек с их копейками заменили спонсоры и гранты. Контроля со стороны нет. Контроль снизу блокирован. Контроль сверху откупается. Контроль совести заморожен формулой «Церковь — это я, и то, что полезно мне, полезно церкви».

 

— Вы не первый раз выступаете против официальной позиции Церкви, и раньше вам это позволяли. Почему вдруг именно сейчас произошел разрыв?


— Произошел — и слава богу. Это дистанцирование не от Церкви, не от православной веры, а именно от официоза. Нельзя свою совесть навсегда и без остатка передоверять начальникам. И дело не только в «голубой теме». Ее я скоро закрою независимо от реакции патриархии просто потому, что все время копаться в этом дерьме тяжело и крайне неприятно. Еще, может быть, пара недель, и я замолчу. Но останется другая тема, гораздо более широкая, — вопрос бесправия духовенства в церковной жизни. Пусть с проблемами, со скрипом, но наше общество входит в XXI век: оно многокультурно, многополярно, многоязыко, разнообразно. А в Церкви, наоборот, какое-то крепостничество.

 

— Если вас все-таки лишат сана, что вы будете делать?


— Мне придется уделить больше внимания своему здоровью, чтобы дожить до следующего патриарха и подать ему апелляцию. У меня есть светская профессия, светский диплом и ученая степень и востребованность во внецерковном обществе. Хотя, я знаю, что сейчас патриархия давит на ректора МГУ с целью моего изгнания и оттуда. Но Церкви нужны свободно думающие головы. Одна из особенностей русской православной культуры состоит в том, что в XIX–XX веках в нашей Церкви были потрясающие светские интеллектуалы — Чаадаев, Гоголь, Достоевский, Соловьев, Кириевский, Трубецкой, Бердяев, Лосев, Бахтин, Аверинцев… Для нескольких последних поколений церковной интеллигенции были очень важны труды Алексея Хомякова. Он говорил, что православие — это организм любви. У нас нет ни папского абсолютизма, ни протестантской анархии, в нашей Церкви вообще нет такого холодного понятия, как власть. А есть некое семейное доверие. Это очень красивая икона православия. И, заметьте, эти люди, которые составили славу русской религиозной философии, — пиджачники, никто из них не получал ни копейки в церковной кассе. Они по убеждению отстаивали идею православия, а не за зарплату. Поэтому даже если будет решение о лишении меня сана, это вернет меня к очень достойной идентичности — русский религиозный философ.

 

—  Вы дьякон, а не священник именно для того, чтобы сохранить эту свою свободу.


— Я сделал для себя этот выбор еще в 1990 году. Вроде бы логика подсказывала пройти естественным путем по иерархической цепочке до принятия священства, но на сердце было ощущение — остановись. У меня была уникальная ситуация: я мог выбрать, какой епископ посвятит меня в священники. Представляете? Это невероятно. Не думаю, чтобы в истории у кого-то такое было. Вот я беседую с патриархом, он спрашивает, где бы и когда я бы хотел, чтобы мне присвоили сан священника. Я мог сказать — «Вы, Ваше святейшество», а мог назвать любого другого епископа и любой город. Уже были готовы документы, я уже ехал на службу, но вдруг появилось необъяснимое ощущение — надо подождать. И может быть, только сейчас становится понятно, для чего. Может быть, для той самой свободы, чтобы я мог сейчас делать то, что делаю.

 

Афиша

Редактор сайта и автор справочных материалов - Анна Бражкина. annabrazhkina.com